ЕЩЕ НОЧЬ
Один в пологой степи, весь человек был - кровь. Он бежал - липкие, обвисшие колючими клочьями, заскорузлые пряди, стянутое под черной коростой лицо, набрягшие багровой жижей одежды-единственный уцелевший в этой слепой мясорубке, на вороньем пиру. Омытый всей этой кровью воин, принял беспощадный бойудары сыпались градом, побежденных приканчивали наместе. И теперь, одни вспугнутые и несущиеся, сломя голову, как сам-он, зайцы, видели его боль и стыд.
Нет, он не убегал. Собранный, человек продвигался размеренной рысью не сбивая шага, без отдыха. Одна мысль владела им: отыскать своих, пока налетчики не ушли слишком далеко со всей их добычей. Он поклялся бежать без остановки, бежать до конца.
Он надеялся добраться до захода солнца. Позже проклятых Немых будет уже не достать. Нет, он не упадет скошенный усталостью. Он не даст врагу удалиться. Каждый вдох приближает его к возмездию. Малейшая остановка была бы кощунством.
Так бежал он, сердце полое стыда и гнева, тело запятнанное кровью. О, если бы изверглась кровь эта из горла победителя! реальность была иной! Истекшая живая влага стала ядом. она проникла сквозь его кожу. Она изъедала и жгла его душу. И доколе не умоется он кровью врага, не затянутся язвы его и будут жечь огнем неугасимым (" еще одно усилие, свои уже близко. Беги, беги. Словно жизнь твоя от этого зависит... Жизнь твоя от этого зависит. Ибо жизнь того, кто не отомстил, не заслуживает этого имени. ")
Последний бой еще отдавался в его голове, жил в нем, реальный и бесконечный. С богатой добычей возвращался он из первой своей вылазки. Всего было в изобилии ; и диких еще пленников (работа их смирит…), и игривых коней и жирнык волов, и шкур, и пищи, и украшений, и соли, и главное, их грубых и неуклюжих идолов. Вожделенная, драгоценная добыча ! Вырванные с боем из рук их почитателей готвых отдать за них жизнь, эти трофеи были свидетельством мужества и превосходства. Вместе с богами перейдет к победителю их сила. Весть об их падении дойдет до мертых, принесенных в жертву их гневу. Благодарные за отмщение тени проскользнут в сновидения и предупредят об угрозе.
Соплеменники чувствовали себя в безопасности. У них была богатая добыча. На душе было спокойно. Неторопливый ход обоза с женщинами и детьми в хвосте не тяготил. Боги были к ним благосклонны. Да и гневаться им было не на что. Здесь их почитали. Если бы один из них посмел погнушаться своими подданными, то дорого бы за это поплатился. Огонь угас бы у его
алтаря. опустел бы жертвенник его. И он сменил бы гнев на милость
Поднялся сильный ветер. обоз вошел под укрытие леса. Пришло время искать привал. Подходящего места не находилось. Может-быть вон-та поляна.
О чем мечтали в этот момент его братья? Сам-он, думал о молодой прекрасной, как луна, и грязной, как свинья, пленнице. При разделе он возмет ее себе. он достаточно сделал для этого. Никто не откажет отважному бойцу в такой недорогой награде. Отмытая, прибранная, толстуха может оказаться для него вполне выгодной сделкой
Неожиданно, крик разодрал тишину.
Немые выбрали для осады самое выгодное место. Обоз зашел далеко в густые заросли и не мог развернуться. Враги ринулись, смешивая в дьявольском хоре проклятия и вопли. Их лучники поливали осажденных зазубренными стрелами из рыбьей кости, которые можно вырвать только с мясом. Другие метали легкие и такие-же коварные дротики. Остальные налетели с рогатинами и короткими кинжалами из кремня. Рогатины разворачивали тела, кремень раздирал плоть. Розовое будущее представилось алым. Он схватил оружие и бросился в гущу
Кровь-ли опъянила его в этом обуявшем его бешенстве? Как назвать эту силу, которой он отныне подчинялся ? он наносил удары. его кинжал без устали вспарывал вражьи животы, вскрывал их глотки, которые, казалось, по собственной воле предавались ему. Убей! убей! убей: эхом отдавалось в его мозгу. Утихнет ли оно с гибелью последнего.
Вдруг, все стало черным.
Он очнулся… позже. Все та-же потянутая багрянцем ночь, Пугающая редко прерываемая криками галок тишина. он попробовал пошевелиться. Тело слушалось, но непомерный груз, казалось навечно приковал его к земле. Ему удалось высвободить руку. Расталкивая и цепляясь он расчистил небольшое пространство. Он шевелил освобожденной рукой и чувствовал на ней дыхание ветра. Нужно было разлепить, раздвинуть как можно шире склеенные веки. Смутные, неуловимые, как облака, воспоминания о чем-то трагически-важном обрывчатыми клочками проплывали перед ним.
Почему все это было таким расплывчатым и блекпым, как буд-то сама память его осталась лежать, скованная под гнетом всех этих окровавленных тел.
Эти кровавые тела. Не оставалось никаких сомнений. Он сумел открыть глаза и пожалел об этом. Он спешил выбраться из-под груды трупов, под которой он пролежал без сознания неизвестно сколько времени.
Теперь он мог видеть. В мгновение ока он оказался наволе. Наконец на ногах, он оглядел побоище. Воины; старики, женщины, дети, свои и, слава богам, чужие - все были свалены в общую кучу. Как только он не задохнулся! он жадно глотнул воздух. Был-ли он ранен... Кроваво-красное тело...Кожа... С него содрали кожу! Почему-то он не чувствовал боли.
Он пробежал руками по телу с головы до пят. В лучшем случе Немые обирают и раздевают убитых - говорили старцы - но чаще они отрезают у них уши и секс на трофеи. В таком виде постыдятся они показаться на глаза богам и не смогут попросить о возмездии. И вот, сам-он был, кажется, цел и невредим.
Он провел ладонью по виску и нащупал живое мясо. Он подумал было, что его-таки лишили уха, но сразу успокоился. Эта рана осталась от удара, который свалил его, как бревно без памяти. Он продолжал ощупывать свое тело. Ничего серьезного. Каким образом, в отличии от остальных, удалось ему уцелеть? Благословен этот смертоносний удар, который спас ему жизнь
Он вернулся к груде мертвых. Во время атаки они сбились вокруг него для последнего отпора, и попадали все до одного, укрыв его, таким образом, от членовредительского азарта врагов в попыхах эти подонки не дали себе труда перевернуть тела, чтобы прибрать к рукам их имущество. Они похватали, что попало, задерживаясь восновном на тех, кто богаче одет, и тех, кто с их точки зрения, командовал обозом. Или, быть-может, он им просто не приглянулся. Его дырявые шкуры не украсили бы добычу. Его округленные, нежные, почти женские уши не были достойны красоваться среди трофеев. Содержимое повозок и знаки различия снятые с вождей, сами по-себе оправдывали это рискованное предприятие вдали от родного стойбища. Незачем было медлить из-за одной заскопузлой кожи, или мелочного удовольствия отрезать ухо у мальчишки. Отдав последние почести своим мертвым, они быстро ушли.
Он упал на колени. Он внял гласу богов. его оставили вживых, чтобы он смыл позор. такова их воля. он исполнит. Сеичас-же.
Он сколнился к земле и стал изучать следы. Следы, оставленные колесами тяжелых повозок, были достаточно глубокими. Потерять их, казалось, было невозможно, если длительный и обильный ливень их не размоет. Он поднял глаза к Солнцу. Он пролежал без сознания в течении трех его шагов. По запаху бычьего помега он понял, что неприятельские воины уехали в три-четыре раза позже. Он сверил множество деталей, которые подтвердили это заключение. И, даже, указали их колличество и выбранный ими путь. Эту науку с раннего детства преподавали ему мужи в возрасте знания. Они вложили всю свою гордость и отдали остаток сил на воспитание молодежи, жаждавшей сравняться с ними. Их труд не был напрасен. Он оказал ему большую услугу…
Он бросился бежать. Там, куда направил он свои шаги, он встретит клан воинов родственной крови. Он расскажет им о постигшем его горе. Он попросит их об отмщении. Лишь бы только были они многочиеленны, сильны и отважны. Враги понесли тяжелые потери. Их ряды насчитывали монжество раненных. Не важно. Ему нужны лучшие силы. Не обычный налет затевал он. Он задумал взыскать расплату за кровь.
Он бежал. Солнце продолжало клониться все ниже. Тени становились все длиннее. Ночь - куда никто не ходит, где блуждают темные силы, где не только люди, но сама жизнь замедляет шаг - скоро упадет. Мышцы его ног стали болью. Дыхание-испепеляющим жаром. Он бежал. Он будет бежать, покуда не встретит братьев и не успышит их клятву. Не время залнзывать раны.
Проливной, не долгий и обильный дождь освежил ему горло. Дождь этот был еще сильнее от того, что падал он на маленькое пространство. Его струи размыли засохшую на лице кровь. Тонкие ручьи пробили светлые русла. Оставленные местами, черные острава придавали ему еще более зловещий вид. Этот ливень был послан ему впомощь самими богами. Его дыхание сделалось легким. Беег приобрел изначальную упругость. Близкая ночь и все ее бесы безсильны. Настоящая месть ожидает его.
Бежать, бежать еще и снова, бежать до последнего вдоха, до самой смерти. Ночь спустилась уже, как минимум-один шаг. Блестательной тому назад. Но боги желали мести. Сам он хотел того-же.
У него хватит жизни только на то, что бы послать своих по следам врага… если такова была назначенная за это плата.
Скрытые до сих пор за низкими холмами, забрезжили долекие огни. Они придали ему сил. Он отыскал лагерь... Лагерь своих. Ибо так было нужно. Он напривился к ним. Раздался собачий лай. Огромные псы с крепкими клыками, способными перегрызть что угодно, набросились на него. Умытый, было, ливнем, он снова походил на кусок мяса. Собаки были готовы растерзать его. Раздался приказ. Они замерли наместе. Ему велели не шевелиться. Он понимал слова. Он добрался. Все теперь будет хорошо. Боги могли отозвать его.
Но пусть только дадут сказать.
|
ENCORE LA NUIT
De
la tete aux pieds, l’homme seul dans la steppe n’etait que
sang. Il courait – cheveux colles, raidis en epaisses touffes
poisseuses, visage tire sous la couche noiratre de seve
sechee, vetements impregnes de la rouge
liqueur –, unique rescape d’une proche tragedie, d’un aveugle
massacre regal des corbeaux. Le guerrier ondoye de tout ce
sang avait mene un combat sans merci. Les coups les plus feroces
y avaient ete portes ; le parti vaincu, extermine
sans recours. Maintenant seuls les lievres, detalant devant
lui, comme lui, voyaient sa douleur, sa honte.
Il ne fuyait pas. Il avancait
a fermes foulees, toutes forces bandees, se refusant
tout repit ou repos. Un seul souci le poussait : rencontrer, avant
que ses assaillants ne soient trop loin avec leur butin, un parti des siens.
Jusque la, il se l’etait jure, il ne cesserait de
courir.
Il devait le croiser avant
la nuit. Passe ce delai, les Muets maudits auraient pris
trop de champ. Nul espoir alors de les rattraper. a cette allure,
il pourrait tenir son serment. Il ne s’ecroulerait pas, fauche
par la fatigue, laissant l’ennemi prendre un surcroit d’avance. Chacune
de ses foulees le menait vers la vengeance. La moindre pause etait
sacrilege.
Il courait, cœur empli
de honte et de colere, corps souille de sang. S’il avait
pu couler de la gorge de ses vainqueurs ! Cruelle realite
! Cette seve de vie enfuie etait un acide qui, traversant
sa peau, venait lui ronger, lui brûler l’ame. Pour s’en laver,
il devrait les retrouver et se baigner dans celui du dernier de leur troupe,
sous peine de ressentir cette morsure a jamais. (« Encore un
effort, les tiens sont tout pres. Cours, cours, comme si ta vie
en dependait !... Elle en depend. La vie de qui n’a venge
les siens ne merite plus ce nom. »)
Le combat resonnait dans
sa tete, y vivait. Y vivrait, au moindre detail, a
jamais. Ils revenaient d’un raid – le premier ou il avait obtenu,
enfin, de
combattre – au plantureux butin. N’y manquaient ni captifs encore farouches
(Qu'ils en profitent ! La servitude saurait les briser.), ni chevaux agiles,
ni gras bovins... sans oublier les peaux, les vivres, les bijoux, le sel,
et surtout leurs idoles, statuettes grossieres et vermoulues. Il
n’etait prise plus prisee. Arraches de haute lutte
a des fideles prets a mourir pour eux, ces trophees, dont ils s'appropriaient les vertus,
temoignaient de leur vaillance...
Et si les mauvais leur avaient immole des hommes, ils leur en sauraient
gre. Ils avertiraient leurs vengeurs de tout peril en se
glissant dans leurs songes.
Le petit groupe se sentait
a l’abri. Son butin etait abondant, l’ame de ses guerriers
sereine. Leur lente avance, femmes et enfants a la traine,
ne leur pesait guere. Les dieux les avaient favorises. Pourquoi
changeraient-ils soudain d’avis ? La tribu avait pour eux un profond respect.
Il ferait beau voir que l'un d'eux osat n’y repondre. Il paierait
son ingratitude. Le feu cesserait de brûler sur ses autels. Nul ne
lui sacrifierait plus. Il aurait tot fait de revenir a de
meilleurs sentiments !
Ils arrivaient tout pres
d’un petit bois. a quoi pensaient, alors, ses freres ? Il
voulait – dernier souvenir agreable – demander a son chef
de lui reserver dans le partage une jeune captive, belle comme lune,
sale comme truie. Il en avait fait assez, a l’occasion de sa premiere
campagne, pour se la voir accordee. Nul ne conteste a un
hardi compagnon une exigence raisonnable. epouillee, lavee,
l’adolescente au corps deja si epanoui serait de bien
plaisante compagnie.
Soudain, un hurlement avait
retenti.
Les ennemis, en embuscade,
avaient attendu leur moment. Le clan etait trop engage au
sein des fourres. Il ne pouvait manœuvrer. Ils s’elancaient,
en un discordant concert de cris et d’imprecations. Leurs archers
le criblaient de fleches, de ces fleches barbelees,
au bout en arete, qu’on ne retire qu’au prix de sa chair. D’autres
assaillants lancaient leurs javelots, a la pointe barbelee
comme celle des traits, et aussi perfides qu’eux. Le reste se precipitait,
l’epieu ou le court poignard de silex a la main. Les epieux
fouillaient les chairs. Le silex lanceole les lacerait.
De rose, l'avenir s’etait fait rouge et noir. Il avait saisi son
arme ; il s’etait jete contre l'ennemi au sein ardent du
combat.
etait-ce l’ivresse
du sang, cette fureur qui l’avait envahi ? Quel nom donner au tourbillon
auquel il s’etait livre ? Il avait frappe. Sa lame
avait fouille des ventres ennemis, tranche des gorges forcees
a s’offrir par sa rage homicide. Tue, tue, tue ! Ce cri resonnait
dans sa tete... S’il ne devait se taire qu’a la mort du dernier
?
… Et tout etait
devenu noir.
Il s’etait reveille...
plus tard. C’etait toujours la meme nuit, striee d'ecarlate. Un horrible silence regnait, a peine rompu par les cris des
choucas. Il avait tente de bouger. Si ses muscles repondaient, une pesanteur a
lui interdire de se mouvoir jamais ecrasait ses epaules.
Il avait fini par se
liberer un bras. Moitie poussant, moitie tirant, il s’etait ouvert une trouee.
Il agitait sa main. Le vent soufflait dessus. Il devait mieux ecarter, ouvrir
plus larges ses paupieres collees.
Le
vague souvenir lui revenait, par bribes legeres, effilochees comme les petits
nuages de beau temps, d’un fait important, grave, tragique. Il y avait
sans doute pris part. Pourquoi etait-ce si flou, si tenu ? Pourquoi sa
memoire restait-elle engluee, captive, comme lui de cet amas de corps
sanglants ?
Ces
corps ! Les questions etaient inutiles. Il avait fini par ouvrir les yeux.
Bien a tort. Un tel carnage ! Il commenca a se degager du charnier ou il
etait reste – longtemps ? – enseveli. Il y voyait enfin clair. En quelques
mouvements, il se sortit du monceau de cadavres des siens et aussi, graces aux
dieux ! de leurs ennemis.
Debout,
il examinait le charnier. Guerriers, vieillards, femmes, enfants, ennemis,
etaient entasses. Comment n'avait-il pas etouffe ? Il respira un grand
coup. etait-il blesse ? Sa peau ! Rouge sang ! Il avait ete
ecorche vif ! Mais il ne ressentait aucune douleur... Ce n’etait que du
sang repandu. Il avait ete si peu ecorche qu'on lui avait laisse ses vetements.
Il se palpa. Les Muets, au dire des vieillards gardiens des traditions,
mutilent leurs victimes. Ils leur coupent les oreilles – ils s’en font des
trophees – et la virilite – ainsi diminuees, elles n’oseront venir reclamer
vengeance aupres des dieux. Au mieux, ils les depouillent et les denudent.
Voici qu’il etait intact, du moins entier. Il se caressa la tempe. Sa chair
etait a vif ! On lui avait arrache l’oreille ! Il se detrompa. Cette
plaie n’etait que la trace du coup qui l’avait etendu a terre, raide comme
baton, le laissant encore abasourdi.
Il
continua a se tater. Il n’avait rien de grave. Comment, a la difference des
siens, avait-il pu etre epargne ? Blessure bienvenue ! Le laissant pour
mort, elle lui avait sauve la vie.
Il revint au tas de cadavres qui l’avait
protege. Au moment de l’assaut final, ils s’etaient regroupes, faisant le
dernier carre autour de lui. Ils lui etaient tombes dessus, le masquant a la
fureur depeceuse de l'ennemi. Ces maudits n’avaient pas, dans leur hate, pris
le temps de les retourner pour s’emparer de tous leurs biens. Ils avaient pare
au plus presse, ne s’attardant a depouiller et a mutiler que les mieux vetus et
ceux qui semblaient commander. En auraient-ils eu le loisir que, devant son
aspect, ils y auraient renonce. Sa fourrure miteuse etait indigne d’un
butin ; ses oreilles, ourlees comme celles d'une femme, pas plus dignes de
figurer parmi des trophees. Le contenu des chariots et les ornements pris sur
les chefs, a eux seuls, justifiaient les risques de cette attaque loin de leurs
bases. Ils ne s’attarderaient pas pour une vieille peau pleine de sang et le
douteux plaisir d’essoriller un gamin. Ils devaient partir, vite, ne prenant
que le temps d'honorer leurs morts.
Il
tomba a genoux. Le message des dieux etait clair. Ils l’avaient laisse vivre
pour laver l’affront. Ils avaient ordonne. Il obeirait. a
l’instant.
Il
se pencha, observa les traces. Celles des chariots etaient profondes. Aucun
risque, sauf pluie violente et prolongee, de les perdre. Il leva le regard vers
le soleil. Il etait reste evanoui pendant trois de ses pas. Il huma les bouses
encore chaudes laissees par les bœufs de trait. Les derniers massacreurs
etaient partis depuis trois, voire quatre, fois moins longtemps.
Il
l’avait verifie par une foule d’autres details, s’etait de meme assure de leur
nombre et de leur route. Les lecons apprises, des sa prime enfance, des
hommes d’age et de savoir, avaient afflue. Ils avaient mis leur ultime
fierte, employe leurs ultimes forces, a le transmettre et a former la
jeunesse avide de les egaler. Leurs efforts n’auraient pas ete vains.
Elles lui avaient profite...
Il s’etait mis a courir. La ou il dirigeait
ses foulees, il trouverait un clan de guerriers de sa race. Il lui ferait le
recit de son malheur. Il lui demanderait vengeance. Pourvu qu'elle soit
puissante et riche en hommes forts et vaillants ! Ses assaillants avaient
eu de lourdes pertes. Leurs rangs comptaient nombre de blesses. N’importe !
Il lui fallait la meilleure troupe. Il n’allait pas mener un raid. Il allait
faire payer le prix du sang.
Il
courait. Le soleil etait toujours plus bas, les ombres toujours plus longues.
Il courait. Bientot la nuit – ou nul n’ose se deplacer par crainte des
puissances hostiles qui y rodent ; ou la vie, comme les hommes, est
assoupie – viendrait. Les muscles de ses jambes n’etaient plus que
douleur ; son souffle, un brasier dessechant. Il courait. Il courrait
jusqu’a ce qu’il rencontre des freres, et qu’ils lui fassent le serment de
venger les siens. Apres, il serait toujours temps de songer a la souffrance...
Apres.
La
pluie vint lui rafraichir le gosier, une pluie battante, circonscrite, d’autant
plus forte qu’elle n’arrosait qu’une faible surface. Elle ravina le sang seche
sur son visage, lava les failles ou il s’etait craquele ; les ilots
noiratres qu’elle laissa sur sa peau bronzee lui firent un masque plus sinistre
encore. Cette ondee etait une aide des dieux. Il respirait mieux. Sa course
reprit une ardeur nouvelle. Malgre la tombee de la nuit, il continuerait,
quitte a en affronter les forces mauvaises... Se soucier de piteux démons, quand l'attendait la vengeance !
Courir,
courir encore, courir a en mourir. La nuit etait tombee depuis au moins un pas
de la Brillante. De quoi desesperer. Les dieux, pourtant, desiraient que son
clan soit venge. Il avait compris. Ils le voulaient lui aussi. Il n’aurait que
le temps de mettre les siens sur la piste de ses assaillants... Si c’etait leur
prix !
Caches
jusqu’alors par une petite levee de terre, des feux apparurent au loin. Ils
l’avaient exauce. Il avait trouve un camp... de son peuple, il le
fallait ! Il se dirigea vers eux.
Soudain, des abois retentirent. Des
molosses se ruerent sur lui, machoires a tout dechirer. La pluie battante
pouvait avoir lave son visage, il semblait une piece de viande. Ils allaient le
devorer. Un ordre retentit. Ils se mirent a l’arret. On lui cria de ne plus
bouger.
Il
reconnut les mots. Il etait arrive. Tout etait bien. Les dieux pouvaient le
prendre.
Mais
qu’ils le laissent, avant, delivrer son message !
|